Досудебное производство по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения

Основания к началу производства по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения и порядок его процессуального оформления. Расследование по уголовному делу о совершении общественно опасного деяния невменяемым или лицом, заболевшим психическим заболеванием после совершения преступления, производится только в форме предварительного следствия. Оно в большей мере способно обеспечить установление истины по этой сложной категории уголовных дел и максимально полно гарантировать права психически больного лица, у которого отсутствует или ограничена возможность самому защищать свои интересы.

Особый процессуальный порядок деятельности, предусмотренный главой 46 УПК, имеет место лишь при расследовании весьма специфичной по субъектному составу категории уголовных дел – дел, ведущихся в отношении лиц, совершивших общественно опасные деяния в состоянии невменяемости или заболевших после совершения преступления психическим расстройством (заболеванием). Расследование данной категории уголовных дел производится только в форме предварительного следствия, которое в большей мере способно обеспечить установление истины и максимально полно гарантировать права психически больного лица, у которого отсутствует или ограничена возможность самому защищать свои интересы.

Для принятия решения о начале соответствующего производства должностному лицу, осуществляющему предварительное расследование, требуется установить наличие определенного обстоятельства, которое указывало бы на необходимость применения норм главы 46 УПК. Однако такое основание до настоящего времени не получило отражения в законодательстве. В то же время ст. 442 УПК все же закрепляет «основания», но не к началу исследуемого производства, а к применению принудительных мер безопасности и лечения. Схожие правовые явления описывает и ст. 102 УК («Основания назначения принудительных мер безопасности и лечения»).

Сравнительный анализ рассматриваемых норм материального и процессуального права показывает, что содержащиеся в них положения представляют собой основания для принятия судом уголовно-правового решения о необходимости подвергнуть психически больного субъекта принудительному лечению и не являются побудительным началом для специфических процедурных мероприятий, обусловленных наличием психического расстройства у подозреваемого либо обвиняемого. Таким образом, основания применения принудительных мер безопасности и лечения не входят в систему норм, образующих уголовно-процессуальный институт производства по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения, а относятся к категории материального права. Следовательно, норма, закрепленная в ст. 442 УПК, носит уголовно-правовой характер. В этой связи в целях систематизации и упрощения законодательства целесообразным видится исключение из УПК положений, содержащих основания применения судом принудительных мер безопасности и лечения в отношении лиц, страдающих психическими расстройством (заболеванием). Отсюда следует, что в ст. 442 УПК должна содержаться норма процессуального характера, определяющая основание к началу производства по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения. Её наличие позволит юридически обозначить момент, с которого процессуальная деятельность должна осуществляться в рамках исследуемого производства, что будет способствовать унификации практики расследования.

М.А. Шостак связывает возможность начала «особого» производства с моментом, «когда судебно-психиатрической экспертизой будет определено, что подозреваемый или обвиняемый является невменяемым», одних лишь сомнений следователя в полноценности психики лица для этого недостаточно.

Соглашаясь с тем, что в основу принятия решения о начале «особого» производства должны быть положены выводы эксперта-психиатра, следует отметить, что вывод о невменяемости субъекта может быть сделан только судом, а содержание заключения, составляемого по результатам проведения судебно-психиатрической экспертизы ограничивается в этом вопросе сведениями о наличии психического заболевания, его характере и степени влияния на поведенческие возможности субъекта.

Основанием к началу «особого» производства можно считать наличие в уголовном деле достаточных доказательств, указывающих на признак, необходимый для начала производства по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения. Следовательно, требуется установить признак, выявление которого в ходе предварительного расследования укажет следователю на необходимость применения положений «особого» производства. Представляется, что искомым признаком выступает психическое заболевание лица как во время совершения общественно опасного деяния, так и в период осуществления в отношении него процессуальных действий.

Изложенное позволяет предположить, что основанием к началу производства по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения должно являться наличие достаточных доказательств, указывающих на то, что у подозреваемого, обвиняемого во время совершения общественно опасного деяния или в ходе производства по уголовному делу соответственно имелось или имеется психическое расстройство (заболевание), лишающее его возможности сознавать значение своих действий или руководить ими.

Однако следует отметить, что сведения о наличии у подозреваемого или обвиняемого болезненного расстройства психики без их должного процессуального закрепления не влекут принятия решения о начале «особого» производства, так как следователь не обладает специальными познаниями в психиатрии и не может сам засвидетельствовать факт наличия такого заболевания, равно как и оценить его характер. Поэтому компетентный вывод о состоянии психики подозреваемого, обвиняемого он получают из заключения экспертов. Представляется, что именно этот документ, полученный в установленном законом порядке, выступает юридическим подтверждением выявленного признака – наличия у подозреваемого, обвиняемого психического расстройства (заболевания).

Вместе с тем далеко не любая патология психики может быть включена в рассматриваемое понятие основания к началу производства, поскольку в зависимости от времени наступления болезни и ее характера она влечет различные процессуальные последствия. Если психическое расстройство появилось в ходе производства по уголовному делу, должна быть использована категория, применяющаяся законодателем для описания уголовно-процессуальной недееспособности подследственного: невозможность лица в силу имеющегося психического расстройства сознавать значение своих действий или руководить ими. Содержание понятия «невменяемость» в данном случае неприменимо, поскольку оно предназначено для характеристики состояния субъекта во время совершения противоправного деяния.

Несмотря на отсутствие в законе прямого указания на наличие и содержание уголовно-процессуальной дееспособности (в отличие от гражданско-процессуальной), сложно отрицать факт ее существования, поскольку в ходе производства по уголовному делу участникам уголовного процесса также присуща способность своими действиями приобретать права и обязанности. Не вызывает сомнений и то, что упомянутые возможности субъекта могут быть существенно ограничены его психическим заболеванием.

Можно разделить позицию тех авторов, которые обосновывают наличие уголовно-процессуальной дееспособности и в рамках рассматриваемого производства отграничивают это понятие от уголовно-правового понятия «вменяемость» (С.Н. Шишков, П.В. Полосков, П.А. Колмаков, Д.Р. Лунц, С.П. Кубанцев, А.Г. Яцкевич и др.). Описанный подход реализуется и на практике. В последние годы при проведении судебно-психиатрических исследований эксперты, наряду с заключением о характере и степени психического заболевания лица на момент совершения противоправного деяния, все чаще формулируют выводы об уровне процессуальной дееспособности лица, подвергаемого экспертизе. Такое положение представляется обоснованным, так как предопределено требованиями закона: в соответствии с п. 3 ч. 2 ст. 443 УПК в ходе производства предварительного следствия должны быть установлены степень и характер психического заболевания лица не только в момент совершения общественно опасного деяния, но и ко времени производства по уголовному делу. Озабоченность в этой связи вызывает лишь отсутствие в следственной и экспертной практике единообразия при определении содержания уголовно-процессуальной дееспособности. В УПК для обозначения состояния рассматриваемого лица использована универсальная правовая категория: невозможность, в силу имеющегося психического расстройства (заболевания), сознавать значение своих действий или руководить ими. Однако в правоприменительной практике указанный критерий используется не повсеместно. При назначении судебно-психиатрических экспертиз наиболее часто встречаются вопросы о способности лица «предстать перед следствием и судом», «самостоятельно защищать свои права и законные интересы в уголовном процессе», «принимать участие в судебно-следственных мероприятиях», «участвовать в производстве следственных действий», «нести уголовную ответственность» и др. Категориальный аппарат экспертов, используемый для разрешения приведенных вопросов, также различен.

Отсутствие единообразия в правоприменительной практике приводит к тому, что в некоторых случаях не понятно, считает ли эксперт исследуемого полностью процессуально недееспособным, либо делает вывод об ограниченной возможности личного участия субъекта в производстве по уголовному делу. Например, заключение о том, что лицо в связи с имеющимся у него болезненным расстройством психики «не способно самостоятельно защищать свои права и законные интересы в уголовном процессе», как представляется, не устраняет субъекта от непосредственного участия в процессуальных процедурах при условии, что обеспечено участие защитника психически больного; вывод о том, что «лицо не способно участвовать в производстве следственных действий…» не исключает допуск субъекта к иным процессуальным действиям и т.д.

В этой связи представляется, что в ходе судебно-психиатрического экспертного исследования оценка возможности личного участия субъекта в производстве по уголовному делу должна устанавливаться в рамках ответа на вопрос о возможности (либо невозможности) лица, в связи с имеющимся у него психическим расстройством (заболеванием), сознавать значение своих действий и руководить ими. Вывод эксперта, отражающий содержание приведенного критерия, не потребует дополнительного выяснения предусмотренных в УПК вопросов о возможностях субъекта «самостоятельно осуществлять свое право на защиту» (п. 4 ч. 1 ст. 45 УПК), «самостоятельно защищать свои права и законные интересы в уголовном процессе» (п. 3 ст. 228 УПК), «участвовать в производстве процессуальных действий» (п. 4 ч. 1 ст. 246 УПК) и др., поскольку все они являются более узкими по объему и охватываются содержанием рассмотренной категории. Если же в ходе экспертизы будет выявлена психическая болезнь, не исключающая процессуальную дееспособность субъекта, а лишь ограничивающая ее, то такое заболевание не детерминирует начало «особого» производства, а влечет лишь реализацию соответствующей процессуальной гарантии.

Отдельно укажем, что экспертам-психиатрам, производящим экспертизу, должны быть представлены данные о наличии у лица психического заболевания в прошлом, нахождении на диспансерном учете, его умственном отставании, черепно-мозговых травмах, поведении накануне и после совершения общественно опасного деяния и т. п. Эта информация может быть получена из истории болезни в связи с черепно-мозговой, родовой травмой, из данных учета психоневрологических диспансеров, психиатрических стационаров, где лицо проходило лечение, из показаний свидетелей, указывающих на неадекватность поведения лица накануне, в момент и после совершения общественно опасного деяния, т. п. Информацией для экспертов-психиатров может служить видео- и звукозапись следственных действий с участием психически больного лица.

Наряду с вопросом об основаниях анализируемого производства, значимой представляется проблема документального оформления его начала. Действующий уголовно-процессуальный закон ничего не говорит о возможности вынесения по данному поводу отдельного процессуального документа. Более того, не содержит он таких указаний и в отношении иных «особых» производств. Как следствие, соответствующий процессуальный документ в ходе производства по делу не составляется, и о том, что предварительное расследование осуществлялось по правилам главы 46 УПК, в материалах дела зачастую прямо свидетельствует лишь «Постановление о передаче уголовного дела прокурору для направления в суд».

Представляется, что в целях конкретизации процессуального порядка рассматриваемого производства необходимо включить в УПК норму, согласно которой решение следователя об осуществлении «особого» производства должно быть оформлено в виде постановления о начале производства по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения. С момента вынесения указанного постановления о начале производства все дальнейшее расследование должно проводиться по правилам главы 46 УПК.

Что же касается процессуального порядка оформления выносимого документа, то видится целесообразным предусмотреть в законе обязанность следователя предоставлять его для ознакомления защитнику и законному представителю подозреваемого либо обвиняемого, страдающего психическим расстройством. Указанное предписание будет способствовать информированию этих участников об основных обстоятельствах расследования, а если к моменту вынесения постановления они не участвовали в деле – позволит на более ранних этапах процессуальной деятельности привлечь их к производству. Не исключается возможность ознакомления с документом и самого субъекта, если, по мнению следователя, его психическое состояние допускает это.

Субъекты, в отношении которых осуществляется производство по применению принудительных мер безопасности и лечения, и их процессуальный статус. Вопрос о регламентации процессуального порядка осуществления рассматриваемого производства является наиболее проблемным во всей системе норм, образующих межотраслевой институт принудительных мер безопасности и лечения.

Наиболее ощутимые трудности, препятствующие формированию однообразного и эффективного подхода к процедуре производства, связаны с отсутствием в УПК четкого определения категорий субъектов, в отношении которых ведется рассматриваемое производство, и их процессуального положения. Указанная проблема является стержневой при формулировании концепции «особого» порядка процессуальной деятельности, предусмотренной в отношении лиц, страдающих психическими расстройствами. Это связано с тем, что именно личностные особенности участника уголовного процесса (наличие у него психического заболевания) детерминируют необходимость реализации системы процессуальных гарантий, которые и образуют анализируемое производство.

По смыслу норм действующего УПК, процессуальный порядок, предусмотренный главой 46, применяется при расследовании уголовных дел, ведущихся в отношении «лица, совершившего общественно опасное деяние». Следовательно, указанное понятие должно отражать категории субъектов, в отношении которых может быть начато производство по применению принудительных мер безопасности и лечения.

Согласно п. 13 ст. 6 УПК категория «лицо, совершившее общественно опасное деяние» объединяет в себе 2 группы субъектов: 1) совершивших общественно опасные деяния, предусмотренные уголовным законом, в состоянии невменяемости и 2) заболевших после совершения преступления психическим расстройством (заболеванием)».

Для уяснения смысла первой из двух категорий, составляющих рассматриваемое понятие, необходимо обратиться к содержанию ч. 1 ст. 28 УК, которая трактует невменяемость как невозможность лица сознавать фактический характер и общественную опасность своего действия (бездействия) или руководить им вследствие хронического психического расстройства (заболевания), временного расстройства психики, слабоумия или иного болезненного состояния психики. Следуя приведенному определению, к субъектам, образующим первую группу, будут относиться лица, которые на момент совершения общественно опасного деяния, предусмотренного особенной частью уголовного кодекса, находились в одном из психопатологических состояний, включенных в соответствии с ч. 1 ст. 28 УК в понятие «невменяемость», и вследствие этого не имели возможности сознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействий) или руководить ими. Однако ряд авторов (П.А. Колмаков, А.Н. Ларин, А.П. Овчинникова, С.Я. Улицкий, А.А. Хомовский, А.Г. Яцкевич), справедливо отметили, что лицо может обоснованно именоваться совершившим общественно опасное деяние в состоянии невменяемости только тогда, когда наличие у него такого состояния установлено решением суда по уголовному делу[1]. Кроме того, используя рассматриваемое наименование («лицо, совершившие общественно опасное деяние, предусмотренное уголовным законом, в состоянии невменяемости») для обозначения одной из категорий лиц, в отношении которых предварительное расследование должно осуществляться по правилам главы 46 УПК, законодатель не оговаривает психического состояния субъекта на момент производства по уголовному делу. Тем самым он предполагает, что обязанность следователя вести производство в «особом» порядке в данном случае обусловливается лишь психическим состоянием лица на момент совершения деяния и не зависит от состояния его умственных способностей во время проведения предварительного расследования. Другими словами, существующая редакция закона предполагает, что если лицо на момент совершения общественно опасного деяния, страдало психической патологией, включенной в соответствии со ст. 28 УК в понятие «невменяемость», то расследование должно проводиться в порядке главы 46 также и в случае, если к моменту осуществления процессуальных действий лицо выздоровело либо его психическое состояние значительно улучшилось.

Такой подход, по мнению некоторых исследователей, противоречит принципиальному назначению данного производства: обеспечить дополнительными процессуальными гарантиями субъекта, процессуальная дееспособность которого ограничена психическим расстройством (заболеванием) в момент проведения расследования по делу. Утверждается, что целесообразность таких действий сомнительна, однако они соответствуют закону.

Для того, чтобы установить круг субъектов, входящих во второе из понятий, образующих наименование «лицо, совершившее общественно опасное деяние»: «лица, заболевшие после совершения преступления психическим расстройством (заболеванием)» – необходимо выяснить, какое значение вкладывает законодатель в термин «психическое расстройство (заболевание)». Согласно ст. 1 Закона Республики Беларусь «Об оказании психиатрической помощи», психическое расстройство (заболевание) – это расстройство психического здоровья человека с психопатологическими и (или) поведенческими проявлениями, обусловленное нарушением функционирования организма в результате воздействия биологических, физических, химических, психологических, социальных, иных факторов и подтвержденное диагнозом, установленным врачом-специалистом или врачебно-консультационной комиссией.

Если использовать приведенное определение для понимания смысла исследуемого понятия, то оборот «лица, заболевшие после совершения преступления психическим расстройством (заболеванием)» объединит в себе субъектов, которые на момент совершения преступления были психически здоровы, однако после его совершения получили расстройство психического здоровья, которое подтвержденное диагнозом, установленным врачом-специалистом или врачебно-консультационной комиссией.

Однако такое определение не отражает ряд правовых особенностей и, прежде всего то, что юридические последствия наличия у подследственного во время производства по делу психического заболевания разнообразны и дифференцируются законодателем в зависимости от их характера и степени влияния на личность участника уголовного процесса. К примеру, психическая болезнь может полностью лишить лицо возможности «сознавать значение своих действий или руководить ими» (ч. 1 ст. 442 УПК), может проявиться лишь в неспособности лица «самостоятельно осуществлять свое право на защиту» (п. 4ч. 1 ст.45 УПК), а может и вовсе не сказаться на процессуальной дееспособности субъекта.

Таким образом, вторая категория, образующая понятие «лицо, совершившее общественно опасное деяние», при определении групп субъектов «особого» производства не может использоваться без дополнительной конкретизации.

Проблема определения субъектов рассматриваемого производства напрямую связана с проблемой их процессуального положения: является ли этот субъект отдельным участником уголовного процесса, либо это подозреваемый, обвиняемый, именуемый указанным образом в связи с осуществлением в отношении него «особого» производства, предусмотренного главой 46 УПК. Нормы действующего закона дают возможность отстаивать как первую, так и вторую позиции. Подтверждением первой выступает, прежде всего, п. 49 ст. 6 УПК. Редакция этой нормы позволяет отнести названного субъекта к участникам уголовного процесса. Кроме того, различные варианты использования в УПК понятия «лицо, совершившее общественно опасное деяние» подтверждают, что законодатель под рассматриваемым субъектом понимает отдельного участника уголовного процесса – в ряде норм этот оборот используется в одном смысловом ряду с терминами «подозреваемый» и «обвиняемый» (п. 1, 8, 9 ст. 6; ст. 56, ст. 57 УПК и др.).

В пользу второй позиции (суть которой в том, что понятие «лицо, совершившее общественно опасное деяние» использовано законодателем для обозначения подозреваемого, обвиняемого, в отношении которого ведется рассматриваемое производство) выступает отсутствие в законе норм, регламентирующих процессуальный статус указанного лица как отдельного участника уголовного процесса. Кроме того, несмотря на то, что «особое» производство не возбуждается первоначально, а всегда формируется на базе «общего», не предусмотрен в законе и механизм трансформации подозреваемого, обвиняемого в «лицо, совершившее общественно опасное деяние». Так, в ч. 5 ст. 40 и в ч. 3 ст. 42 УПК, содержащих обстоятельства прекращения пребывания лица в положении соответственно подозреваемого и обвиняемого, нет указаний, свидетельствующих о том, что одним из таких обстоятельств является признание его «лицом, совершившим общественно опасное деяние».

Существующая регламентация, объединяющая описанные элементы принципиально разных подходов, приводит к тому, что после получения заключения судебно-психиатрической экспертизы, установившей психическое заболевание субъекта, последний юридически остается пребывать в статусе подозреваемого, обвиняемого, так как в законе отсутствуют нормы об отмене или прекращении осуществляемого в отношении него подозрения, обвинения. Вместе с тем он приобретает наименование другого участника процесса – «лица, совершившего общественно опасное деяние», процессуальное положение которого законом не определено. В сложившейся ситуации непонятно, может ли субъект реализовывать права подозреваемого, обвиняемого, то есть того участника, в статусе которого он находился на момент получения заключения судебно-психиатрической экспертизы, либо оказывается лишенным каких-либо прав, а, соответственно, и процессуальной правоспособности в целом.

По мнению ряда ученых, при таких обстоятельствах отсутствие надлежащего правового регулирования приводит к тому, что лицо, в отношении которого ведется «особое» производство, становится не субъектом уголовно-процессуальной деятельности, а ее объектом. Несомненно, сложившаяся ситуация, характеризующаяся неопределенностью процессуального положения лица, страдающего психическим расстройством, существенно ограничивает его конституционные права и, в силу этого, требует корректировки.

Что касается практики расследования уголовных дел, то она в рассматриваемой части также противоречива. В частности, должностные лица органа уголовного преследования дабы формально соблюсти требования закона, изложенные в ч. 5 ст. 40 УПК, ч. 2, 3 ст. 42 УПК, принимали решение о прекращении уголовного преследования в отношении подозреваемого, обвиняемого, после чего в материалах дела психически больное лицо начинало именоваться «лицом, совершившим общественно опасное деяние». Вместе с тем, ни в постановлении о прекращении уголовного преследования, ни в иных процессуальных документах не получило отражение решение о трансформации подозреваемого, обвиняемого, в отношении которого прекращается уголовное преследование, в «лицо, совершившее общественно опасное деяние». Причем действующее уголовно-процессуальное законодательство не допускает в рассматриваемом случае прекращения уголовного преследования, о чем, в частности, свидетельствует содержание п. 48 ст. 6 УПК, закрепляющего, что производство по применению принудительных мер безопасности и лечения охватывается уголовным преследованием.

Как выше уже отмечалось, субъектами «особого» производства являются лица, относящиеся к двум разнородным категориям: 1) лица, совершившие общественно опасное деяние в состоянии психической болезни (в силу чего впоследствии они могут быть признаны невменяемыми) и 2) вменяемые субъекты, заболевшие психическим расстройством (заболеванием) после совершения преступления.

Не вызывает сомнений, что граждане, входящие во вторую из указанных категорий, являются субъектами совершенных ими преступлений, так как во время осуществления противоправных действий находились во вменяемом состоянии, что, в свою очередь, можно расценивать как объективную предпосылку их привлечения в качестве обвиняемых и наделения соответствующими правами и обязанностями. Между тем, в силу заболевания психики, наступившего после совершения преступного деяния, эти лица не всегда способны эффективно реализовывать свои процессуальные права и, тем более, надлежащим образом осуществлять обязанности. В описанном случае гарантией надлежащего осуществления прав граждан, в отношении которых ведется производство по уголовному делу о применении принудительных мер безопасности и лечения, должна являться обязанность следователя привлечь к участию в деле законного представителя, который наряду с психически больным либо вместо него будет осуществлять принадлежащие тому права. Обоснованным видится внесение соответствующего положения в уголовно-процессуальный закон (по аналогии с нормой, закрепленной в ч. 3 ст. 41 и ч. 3 ст. 43 УПК и распространяющей свое действие в отношении несовершеннолетних).

Представляется, что если психическая патология субъекта, заболевшего после совершения преступления, не позволяет ему понять суть вынесенного в отношении него постановления о привлечении в качестве обвиняемого, этот процессуальный акт не должен ему предъявляться. Однако он обязательно должен быть представлен для ознакомления защитнику лица и его законному представителю, которые наделены соответствующими полномочиями для отстаивания интересов защищаемого или представляемого ими субъекта.

Таким образом, не существует препятствий для возможности привлечения в качестве обвиняемого лица, заболевшего психическим расстройством после совершения преступления.

Вопрос о допустимости вынесения постановления о привлечении в качестве обвиняемого в отношении субъекта, страдавшего психическим заболеванием на момент совершения общественно опасного деяния, также может быть разрешен положительно, поскольку привлечение в качестве обвиняемого не предрешает вывода о виновности. Принимая во внимание, что дискреционные полномочия в вопросе установления невменяемости принадлежат суду, представляется вполне очевидным, что на досудебных стадиях производства по уголовному делу вывод о невменяемости субъекта может носить лишь характер предположения. Только суд сформулирует утверждение о том, вменяемо ли было лицо в момент совершения противоправного деяния, а, следовательно, и является ли оно субъектом преступления. Более того, утверждение о невменяемости, сделанное на досудебных стадиях уголовного процесса, прямо противоречит презумпции вменяемости, присущей отечественной правовой системе, и не в полной мере согласуется с содержанием презумпции отсутствия психического расстройства (заболевания). Таким образом, коль скоро лицо считается вменяемым до тех пор, пока обратное не будет установлено судом, то предположения следователя о возможности признания лица впоследствии невменяемым не может быть основанием для существенного отступления от общего порядка производства: для устранения из дела подозреваемого, для исключения из производства такого важного этапа, как привлечение в качестве обвиняемого и т.д.

Подозреваемый, обвиняемый, страдающие психическим расстройством (заболеванием), не должны лишаться уголовно-процессуальной правоспособности в связи с принятием решения о начале производства по применению принудительных мер безопасности и лечения, и они должны иметь возможность пользоваться правами, предусмотренными ст. 41 и 43 УПК, в той мере, в какой это позволяет их психическое состояние.

Проведенный выше анализ показывает, что выделение лица, совершившего общественно опасное деяние, в качестве отдельного участника уголовного процесса сопряжено с неопределенность правового положения такого субъекта и в целом усложняет понимание норм УПК. В связи с этим представляется целесообразным исключить его из числа участников уголовного процесса и сохранить за теми участниками, в отношении которых осуществляется рассматриваемое производство, процессуальный статус подозреваемого, обвиняемого. Это даст возможность указанным субъектам лично либо с помощью законного представителя реализовывать доступные им в силу их психического состояния права, предусмотренные соответственно ст. 41 и 43 УПК, что будет способствовать соблюдению конституционных прав психически больных граждан, вовлеченных в уголовный процесс, и обеспечит единообразие правоприменительной практики в части рассматриваемых отношений.

Рассмотрение проблемы процессуального статуса лиц, в отношении которых ведется производство по применению принудительных мер безопасности и лечения, будет неполным, если обойти вниманием вопрос о возможности личного участия указанных субъектов в следственных действиях. УПК предоставляет следователю право самому решить эту задачу. Согласно ч. 4 ст. 443 УПК, установив, что психическое состояние лица делает невозможным его участие в следственных действиях, следователь составляет об этом протокол с соблюдением требований ст. 193 и 194 УПК.

В рассматриваемом случае следовать не совершает каких-либо процессуальных действий. Он, анализируя установленные по делу обстоятельства, приходит к внутреннему убеждению о нецелесообразности привлечения лица, страдающего психическим заболеванием, к производству следственных действий, то есть формулирует вывод, который необходимо отразить в материалах дела. Фактически это означает принятие решения по делу, причем юридически некорректным видится его оформление посредством составления документа, предназначенного для удостоверения «факта производства, содержания и результатов процессуальных действий». Более правильным, с позиции закона, будет вынесение в данном случае постановления, которое, в соответствии с п. 24 ч. 1 ст. 6 УПК, рассматривается как «любое, помимо приговора и определения, решение, вынесенное судьей либо судом или органом уголовного преследования при производстве по материалам или уголовному делу».

Наряду с наименованием, интерес представляют и иные аспекты процессуального оформления указанного документа. Не вызывает сомнений, что содержащееся в нем решение существенно затрагивает интересы подследственного, в связи с чем оно должно быть доведено до сведения заинтересованных участников уголовного процесса. В силу этого видится оправданным закрепление в кодексе обязанности следователя ознакомить с содержанием вынесенного документа защитника и законного представителя подозреваемого, обвиняемого, которые страдают психическим расстройством.

Отдельного внимания заслуживает и вопрос о содержании выносимого акта. Согласно ч. 4 ст. 443 УПК, он свидетельствует о невозможности лица участвовать в следственных действиях. Однако непонятно, устраняется ли психически больной субъект от участия во всех следственных действиях либо, по усмотрению следователя, не присутствует при проведении каких-то определенных?

Представляется, лицо, совершившее предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние, может и должно привлекаться к участию в следственных действиях, содержание которых не требует с его стороны осознанного волевого поведения (например, участие лица в качестве опознаваемого при проведении предъявления для опознания и др.). Кроме того, не вызывает сомнения и то, что в законе должна быть закреплена возможность подвергнуть психически больного, в отношении которого осуществляется производство по делу, освидетельствованию, личному обыску, получению у него образцов для сравнительного исследования и др.

Очевидно также, что в случае появления в дальнейшем соответствующей правовой регламентации, позволяющей осуществлять указанные действия, их следует проводить с участием защитника лица, страдающего психическим расстройством, и его законного представителя, которые удостоверят своими подписями результаты и смогут воспользоваться иными предусмотренными законом правами в интересах защищаемого (представляемого) субъекта.

В тесной связи с вопросом о процессуальном статусе лица, страдающего психическим расстройством, находится тема участия в рассматриваемом производстве его защитника и законного представителя.

Так, представляет интерес вопрос об обязательности привлечения защитника к участию в производстве по рассматриваемой категории дел. В белорусской, равно как и в российской юридической литературе последних лет этот вопрос решается однозначно: участие защитника в «особом» производстве признается необходимым. Казалось бы, этой позиции придерживается и законодатель, закрепляя в п. 4 ч. 1 ст. 45 УПК, что «участие защитника в производстве по материалам и уголовному делу обязательно, если подозреваемый или обвиняемый в силу физических или психических недостатков не могут самостоятельно осуществлять свое право на защиту». Иных норм, требующих обязательное участие защитника в «особом» производстве на досудебных стадиях, уголовно-процессуальный закон не содержит (обязательность участия защитника по рассматриваемой категории дел прямо оговаривается законодателем лишь применительно к стадии судебного разбирательства (ч.1 ст. 445 и ч. 1 ст. 446 УПК)).

Однако п. 4 ст. 45 УПК, предписывая обеспечить участие защитника по делам, в которых подозреваемый или обвиняемый не могут самостоятельно осуществлять свое право на защиту, не охватывает ту категорию субъектов «особого» производства, которые во время совершения противоправного деяния страдали психическим заболеванием, включенным в соответствии со ст. 28 УК в понятие «невменяемость», но затем выздоровели либо состояние их психики улучшилось настолько, что в ходе расследования по делу они могут самостоятельно осуществлять свое право на защиту.

Более того, историко-правовой анализ п. 4 ч. 1 ст. 45 УПК показывает, что он в принципе не призван обеспечивать участие защитника в «особ





Дата добавления: 2019-12-09; просмотров: 213; ЗАКАЗАТЬ НАПИСАНИЕ РАБОТЫ


Поиск по сайту:

Воспользовавшись поиском можно найти нужную информацию на сайте.

Поделитесь с друзьями:

Считаете данную информацию полезной, тогда расскажите друзьям в соц. сетях.
Poznayka.org - Познайка.Орг - 2016-2022 год. Материал предоставляется для ознакомительных и учебных целей.
Генерация страницы за: 0.046 сек.