Вследствие резкого снижения пассионарности, снижается и сопротивляемость этнической системы. Иммунитет падает, национальный организм болеет.

Фаза надлома – самый тяжёлый период в жизни этноса. Хуже – только в обскурации. Это эпоха кризисов, гражданских войн, революций. Самое неприятное, что в данной фазе этнос теряет внутреннее единство, те самые системные связи, которые повышают сопротивляемость любым ударам, как извне, так и изнутри. Здесь мы наблюдаем действие физического закона: вследствие потери энергии, удерживающей до момента надлома этническую систему в состоянии равновесия, происходит раскол этноса на две-три части, которые начинают люто враждовать и воевать между собой. В Европе это католики и протестанты, в России – красные, белые, зелёные и разные другие. Брат идёт на брата. Народ начинает пожирать сам себя. И в этой борьбе, в первую очередь, погибают пассионарии, которые, примкнув к тому или иному лагерю, убивают друг друга в гражданских войнах.

Возникает вопрос: в чём же причины такой взаимной ненависти? Ведь и те, и другие принадлежат к одному этносу. (А нередко бывало, что и к одной семье, где один брат – за белых, другой – за красных.) Для объяснения этого явления Гумилёв вновь прибегает к гипотезе этнического поля: «В результате спада пассионарного напряжения, этническое поле раскалывается на две половины с разными ритмами. В таком расколе вероятно и заключается то внутреннее содержание фазы надлома, которая приводит к утрате ощущения единства внутри суперэтноса».

В фазе надлома вместе с пассионарностью резко падает и религиозное напряжение. Слабеет вера, снижается авторитет и влияние официальной церкви. На этой почве расцветают различные секты и лжеучения. Появляются многочисленные богоборцы и ниспровергатели основ – нигилисты. Размываются национальные традиции, падает мораль, теряется уверенность в будущем. Это еще и духовно-нравственный кризис…

Если же раскол этнического поля сопровождается активным проникновением чуждых культурных влияний и идей, то отрицательная нагрузка на этнос резко возрастает.

Фаза надлома – самая опасная фаза в жизни любого этноса (суперэтноса). Если больной этнос окружён недружественными пассионарными соседями или подвержен атакам внутренних врагов (либо и то и другое вместе), то всегда есть вероятность его завоевания. Некоторые народы, как уже говорилось, не доживали до своего естественного конца. Когда организм ослаблен – болезнетворные микробы всегда найдутся. Вопрос в том, сколько их? В каких-то этносах их может быть больше, в каких-то меньше. Где-то микробы более активны, где-то менее…. Тут уж, кто кого.

Однако надо заметить, что наряду с отрицательными явлениями в этой фазе имеются и некоторые положительные моменты. Резкое снижение пассионарности ведет к упрощению этнической системы, а упрощение системы, по Гумилёву, влечет за собой выброс свободной энергии. Действительность надлома порой так неприятна, что многие ищущие натуры направляют эту энергию в творчество. Пассионарность в этой фазе хотя и не очень высокая, но и не маленькая; большая ее часть направляется на идейно-политическую борьбу и внутренние войны, но какая-то часть энергии находит выход в искусстве, литературе, науке. В эту эпоху, как правило, происходит расцвет высокой классической культуры. В Европе это период от эпохи Возрождения до XVIII века (у них подъём культуры начался раньше – ещё в акматической фазе). В России это «Золотой» и «Серебряный» век русской культуры, и достижения Советской культуры.

В Западной Европе надлом выпадает на конец XIV – начало XVII вв. Одни европейские этносы входят в эту фазу раньше, другие позже. В среднем же надлом продолжается 150 лет, эта фаза короче других (см. приложение А). Гумилёв писал: «Первая половина этой фазы носила в Европе название «Возрождение», хотя по сути дела была вырождением, вторая называлась Реформацией, которая была не только перестройкой устарелых воззрений, но и поводом к жуткому кровопролитию». С точки зрения этнической истории – «Возрождение – это не подъем, а спад от перегрева до оптимума, – с одной стороны. А с другой стороны, – это очень тяжелое время. Если в средние века, в эпоху перегрева, в эпоху стремления к победам народ умел своих властителей держать в норме; то в период надлома он оказался бессильным. Без пассионариев все были беззащитны».

Пик европейского надлома приходится на эпоху Реформации (XVI в). Гражданские войны в этот период ведутся под религиозными знамёнами. Западная Европа раскалывается на два лагеря – католиков и протестантов. В течение многих десятилетий между ними идёт жуткая резня. Последней из надлома выходит Германия, которая теряет за тридцатилетнюю войну (1618-1648гг.) около 75 процентов (!) своего населения.

Интересен вопрос о том, по какому принципу происходило разделение европейцев на католиков и протестантов. Религиозное напряжение в Европе к XVI веку уже упало, и большая часть населения относились к религии довольно равнодушно. Поэтому главная причина раскола заключалась не в спорах о богословии (в котором подавляющее большинство людей ничего не понимало), а в том, что «каждый толком не зная, за что он, точно знал, против кого он». Гумилёв приводит в пример Францию: «Северо-западная часть страны населена кельтами; кельты ненавидят Париж, а в Париже католики, следовательно, в Вандее – гугеноты. Юго-западная – населена гасконцами, гасконцы ненавидят Париж – гугеноты. На юге провансальцы живут; они к XVI-XVII вв. довольно вяло относятся к Парижу – и Прованс не участвует активно в религиозных войнах… Центральная часть Франции, захваченная еще за тысячу лет перед этим франками, – сплошь католики.

Социальной системы здесь нет; система здесь, видимо, была чисто психологическая. Сложились два психологических рисунка, которые оказались несовместимы друг с другом».

В надломе, при спаде пассионарности резко меняется соотношение между пассионариями и не пассионариями. Пассионариев становится мало, но те, которые выживают, получают большое преимущество, поскольку не имеют в своей среде конкурентов. Поэтому они могут активно влиять на всех остальных членов этноса. И такие пассионарии-проповедники, как Лютер, Кальвин, Цвингли, Мюнцер, Иоанн Лейденский и другие, увлекают за собой огромные массы людей. В этническом смысле Реформация – «это снижение пассионарности, при наличии отдельных пассионариев, которые могут сделать то, что в предыдущую фазу – могло сделать большинство».

Европа в период надлома теряет огромное количество энергии и становится почти бессильной. Но от внешних врагов ее спасает выгодное географическое положение. Ведь Западная Европа – это полуостров на самом краю континента, защищенный с трех сторон естественной границей – морем. Со стороны суши ей в XVI – XVII вв. угрожала только Турция, которая, вступив в фазу перегрева, повела широкое наступление с юго-востока. Турецкие войска, захватив Венгрию, дошли до Вены, но были остановлены с помощью «отсталых» поляков. (Кстати сказать, надлом в Европе оказался на руку не только туркам, но и русским. Пока все силы Западной Европы были замкнуты на себя и взаимоуничтожались, две страны-ровесницы: Россия и Турция успели набрать большую силу. Потом они довольно долго будут воевать на равных.)

Когда же надлом в Германии кончился, Западная Европа благополучно вступила в фазу инерции. Она вновь стала неуязвимой и агрессивной, «но очень мало похожей на саму себя в предшествующий период. Из рыцарской она превратилась в торгашескую». Католики и протестанты очень скоро забыли старую вражду и дружно начали просвещаться. А христианская религия с XVIII в. уступила место «религии прогресса».

Если Западная Европа пережила свой надлом почти без потерь со стороны внешних захватчиков, то в Османской империи все кончилось гораздо хуже. Турция, как и Россия, вступила в фазу подъема в ХШ веке. Завоевав огромные территории, Турция к середине XVII в. превратилась в мощную державу. Но уже с конца XVII в. Османская империя стала терпеть поражения от соседей и терять свои провинции одну за другой. В конце XVIII в. наступил надлом и все стало быстро разлагаться (Турцию тогда называли «Больным человеком»). В начале XX века Османская империя развалилась. В страну вошли англо-французские и греческие войска.

В чем причины такого быстрого упадка? Даже в условиях надлома? Главной причиной, говорил Гумилёв, стало переусложнение системы из-за большого прилива иностранцев, которые поступали на службу к турецкому султану. Сначала это были янычары, набранные в основном из балканских славян, затем, с созданием флота, – арабы, итальянцы, французы и многие другие. На турецкую службу поступали даже поляки и немцы. Многие из иностранцев занимали высокие должности в армии и государственном аппарате. После включения в состав империи армян система переусложнилась и потеряла устойчивость. Получилась химера, поскольку и европейцы, и балканские славяне, и армяне принадлежали к разным суперэтносам. Поэтому войти в имеющуюся этническую систему никак не могли.

Пока пассионарность была высокая, эта химерная конструкция держалась, но когда наступил надлом и уровень пассионарности резко снизился – все посыпалось. От полного распада Турцию (как и когда-то Византию в XIII в.) спасла более пассионарная провинция. В последний момент с гор спустились «дикие» туркмены и выгнали захватчиков из страны. Они восстановили Турцию в тех границах, которые существуют до сих пор. Из империи Турция превратилась просто в страну. И то, ей сильно повезло – произошла регенерация этнической системы...

 

А что же Россия? О фазе надлома в России Гумилёв почти ничего не писал, руководствуясь, видимо, не только своим правилом – дальше XVIII века не заходить, но и тем, что в советское время его бы, мягко говоря, не поняли. Только в нескольких интервью, данных в последние годы жизни, он кое-что (совсем немного) сказал об этом периоде.

Возьмём на себя смелость, используя метод Гумилёва, самостоятельно разобраться в том, что же происходило с нашей страной в эту кризисную эпоху. При этом, следуя методологии этногенеза, мы обязаны сосредоточить внимание на внутренних, объективных причинах тех катастрофических событий, которые выпали на долю России в «надломном» двадцатом веке. Тем более что о вредоносном влиянии внешних врагов и их агентов внутри страны уже написана большая литература. Это необходимо сделать еще и потому, что сегодня вопрос «Кто виноват?» стоит перед нами точно так же, как и сто лет назад.

 

Россия вступает в фазу надлома в первой половине XIX века, приблизительно в 1820 – 30-е гг. Первым звоночком было восстание декабристов в 1825 году. «Надлом шёл весь XIX век, и всё ниже и ниже… в начале XX столетия наступила пассионарная депрессия», – говорил Гумилёв. (Можно добавить, что следующая депрессия наступила в конце XX века). Писатель Лесков одной фразой показал различие между старой, героической, и новой, «надломной» эпохой в России. Он писал в 1879 году: «Все тогда было величественно, степенно и серьезно, под стать тому доброму и серьезному времени, часто противопоставляемому нынешнему времени не доброму и не серьезному».

К середине XIX века проявляются первые симптомы болезни национального организма: непорядок во власти, непорядок в умах, непорядок в отношениях между классами. Неожиданное для всех поражение в Крымской войне 1853 – 1856 гг. (после двухсот лет побед в акматической фазе!) явилось следствием этого нарастающего непорядка.

В это время становится заметным самый яркий признак надлома – раскол этноса на враждующие группировки с резко отличающимися стереотипами поведения и ментальностью. Начало этого уже видимого раскола было положено декабристами, затем продолжилось противоборством западников и славянофилов, потом борьбой либералов и консерваторов, ну а там – пошло-поехало… вплоть до революций 1905 – 1917 гг. и гражданской войны между белыми и красными.

К середине XIX века проявляется еще один характерный признак надлома – отрицание традиционного уклада и «поиски новой почвы». В связи с этим у некоторых русских людей притупляется, а то и вовсе теряется чувство Родины (национальной идентичности). Среди «образованных» людей появляется все больше и больше антипатриотов.

Сравните. В конце XVIII века, на закате героической эпохи, великий русский полководец Суворов восклицает: «Я русский! Какой восторг!»… В начале XX века философ Розанов замечает: «У француза – «милая Франция», у англичан – «старая Англия», у немцев – «наш старый Фриц». Только у прошедшего русскую гимназию и университет – «проклятая Россия».

Как же удивляться, что всякий русский с 16-ти лет пристает к партии «ниспровержения государственного строя…»

И здесь надо подчеркнуть, что в России начало фазы надлома почти совпадает с усилением чужеродного западного влияния (которое «накапливалось» весь XVIII век.).

Особенностью нашего надлома явилось то важное обстоятельство, что на запрограммированный, «домашний» раскол русского этноса наложилось незапрограммированное вторжение чуждой европейской идеологии.

Это обстоятельство еще больше обострило внутриэтнические противоречия и усилило накал борьбы между враждующими лагерями.Контакт на суперэтническом уровне дал отрицательный результат. Заимствованные у романо-германского Запада языческая культура и протестантско-просветительская идеология внесли смуту не только в умы, они внесли смуту в сам исторический процесс…

Активизация культурного влияния западного суперэтноса на русское «образованное общество» происходит, как мы помним, еще при немке Екатерине II, которая, заигрывая с любезной ей Европой, начинает «просвещать» отсталую Россию. В это же время, со второй половины XVIII века, набирает силу просочившееся с Запада масонство. (Первые масоны появляются еще при Петре I и организуются при Анне Иоановне.) Тогда-то и выходят на сцену наши первые либералы-демократы – Новиков и Радищев. Они призывают сбросить оковы рабства и устроить все на французский манер. При мягкотелом царе Александре I (скрытом республиканце) западный либерализм в России набирает серьезную силу. В правящей элите, в которую с подачи Александра вливается множество немцев, окончательно складывается прозападная антипатриотическая партия. С этого момента начинается почти неприкрытая борьба антинационального с национальным в России. Русского с антирусским. В стране впервые за всю ее тысячелетнюю историю возникает «русский вопрос». Подчеркиваем – впервые!

Поскольку этот вопрос не потерял своей актуальности до сего дня, остановимся на нем подробнее.

Что такое просвещенный русский дворянин начала XIX века? Он одевается во все французское, говорит и пишет по-французски лучше, чем по-русски и знает французскую литературу лучше самих французов. Все бы ничего, но беда в том, что многие аристократы идут дальше – они начинают не только говорить, но и думать по-французски. И при этом не любить все русское. Как, например, декабристы-масоны, мечтавшие переделать Россию в республику; или «философ» Чаадаев, который в 30-х годах XIX века пришел к выводу, что Россия – это совершенно дикая страна, которая ничего не дала миру, что это какой-то зигзаг и недоразумение в мировой истории. (Потом, правда, он опомнился… После того, как Николай I официально объявил его сумасшедшим.)

Одним из первых этот непорядок в умах заметил и описал Пушкин: «Она по-русски плохо знала, / Журналов наших не читала, / И выражалася с трудом / На языке своем родном…/ - и в другом месте - /Ты просвещением свой разум осветил, / Ты правды чистой свет увидел, / И нежно чуждые народы полюбил, / И мудро свой возненавидел»…

Переболев в молодости «революционностью» (и даже, недолго, модным тогда масонством), Пушкин не только заметил эту антинациональную линию в высшем обществе, но и пытался с ней бороться. Поздний Пушкин – это убежденный патриот, активно выступающий против внешних и внутренних врагов Отечества. Существует убедительная версия, что именно за это его и убили.

У современника Пушкина Грибоедова читаем: «Ах! Если рождены мы все перенимать, / Хоть у китайцев бы нам несколько занять / Премудрого у них незнанья иноземцев. / Воскреснем ли тогда от чужевластья мод? / Чтоб умный, бодрый наш народ / Хотя по языку нас не считал за немцев…».

Трагедия позднего Гоголя так же связана с нарастающим противоборством национального с антинациональным в России. Пока молодой Гоголь мягко критиковал существующий порядок, либералы его терпели и даже хвалили, но как только он перешел на консервативные позиции, его стали травить. Первым начал Белинский, написавший знаменитое «письмо к Гоголю». Затем на писателя набросились все остальные «передовые люди» того времени. Национальный писатель Гоголь, защищающий православие и самодержавие был объявлен либералами полусумасшедшим реакционером. Эта травля надломила Гоголя и приблизила его смерть.

В эпоху «великих» либеральных реформ Александра II (60 – 70-е годы XIX в.) антирусская партия резко набирает силу. К прозападному дворянству присоединяется либеральная интеллигенция, которая в эту пору сильно разрастается. Признаком хорошего тона считается не верить в Бога, ругать все русское и восторгаться цивилизованной Европой. (В это время на смену германо- и франкофилам приходят англоманы.) Вместе с социальным нигилизмом нарастает нигилизм национальный. Среди «образованных» русских людей появляются оголтелые русофобы. Тютчев, который был не только поэтом, но и выдающимся мыслителем писал в 1867 году: «Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей – кстати, весьма почитаемых…». И далее он пишет о том, что если при Николае I эти люди оправдывали свою нелюбовь к России отсутствием свобод, то при Александре II, когда свободы стало гораздо больше, их ненависть к России только усилилась.

Достоевский, так же переболевший в молодости либерализмом, писал о том времени: «Все эти убеждения о безнравственности религии, семейства… все эти идеи об уничтожении национальности… во имя всеобщего братства людей. О презрении к отечеству – все это были такие влияния, которые захватывали наши сердца и умы»… Здесь мы видим стандартный набор нигилиста эпохи надлома – атеизм, антипатриотизм, отрицание семьи, отрицание русского традиционного уклада. Это и есть признаки этнической болезни.

Таким образом, российский либерализм, который к началу XX века становится реальной политической силой, имеет уже не столько социальный, сколько антинациональный оттенок (в отличие от либерализма европейского – тогда менее «антинационального»). Достоевский говорил, что либералы считают своим всякого, кто стыдится прошлого России, кто считает что Россия – это «ошибка истории». Он писал о той «либеральной пене», которая поднялась на волне освободительных реформ: «Дрянненькие людишки получили вдруг перевес, стали громче критиковать все священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть…». За 40 лет до февральской революции 1917 г. великий писатель-патриот предрек, что Россию погубит не революционер с бомбой, а наш доморощенный либерал. Так и случилось. Большая часть нашей правящей элиты и почти вся русская интеллигенция к началу XX века оказались заражены вирусом смердяковщины. Кто-то больше, кто-то меньше…

И здесь надо заметить, что вирусы подобного рода имеются в любом национальном организме всегда, однако, до поры до времени, высокая пассионарность просто не дает им размножаться. Те же контакты с Западом у нас не прерывались никогда, и с XV века на русскую службу поступали «иностранные специалисты» из Европы. Но пока европейское культурное влияние было дозированным, пассионарность высокой, а уровень образования низкий, проникновение «западной ереси» строго пресекалось. В надломе же стало все наоборот… и с европейским влиянием, и с пассионарностью, и с образованием. (Недаром старый мудрец Л. Толстой говорил, что много читать – вредно. Особенно чужое, и особенно – маргиналам-разночинцам.)

Гумилёв писал, что при смене фаз этногенеза, особенно при переходе из акматической фазы к надлому, этническая система становится совершенно беззащитной. «Системные связи разрушаются, происходит их перестройка... Стереотип этнического поведения заметно модифицируется и поэтому легко деформируется. Это является причиной химеризации части этноса в зоне контакта (с некомплиментарным суперэтносом. – Авт.), т. е. разрушения стереотипа как такового…» Отсюда следует, что войдя в фазу надлома, большая часть русского дворянства и интеллигенции вместо традиционного стереотипа поведения (разрушенного) получили деформированный стереотип-химеру, что и привело их к неадекватным действиям и, в конечном счете, к гибели…

В середине XIX в. в России происходит промышленный переворот. С 1860-х гг. начинает бурно развиваться капитализм. Экономика пореформенной России начинает встраиваться в мировую экономическую систему, которая в это время уже в значительной степени контролируется наднациональным финансовым капиталом – «Фининтерном» (или по-старому – «мировым империализмом»). Это обстоятельство изначально ставит российскую экономику и финансы в невыгодное, потенциально зависимое положение.

В отличие от Европы, где капиталистический уклад формируется постепенно (с XVI в., а где-то и раньше), у нас он растет резко и с большими перекосами. Опять надо догонять европейцев – нужна современная техника и вооружение. Поэтому капитализм насаждается сверху государством, подталкивается искусственно. Всё это ещё больше обостряет внутренний разлад. Классовая структура резко меняется, многие люди теряют под собой привычную почву. Растущая как на дрожжах буржуазия с одной стороны теснит и разоряет дворян, с другой – крестьян. Из этих двух некогда основных классов общества выпадает множество людей. Значительная часть деклассированных элементов оседает «на дне». К началу XX века резко усиливается разрыв между богатыми и бедными. Раздражения добавляет невиданная доселе, грубая и наглая роскошь новорусских капиталистов (многие из которых еще недавно были такие же мужики «как все»).

Второй важнейшей особенностью русского надлома является тот факт, что бурный рост капитализма и вызванные им жесточайшие классовые противоречия резко обостряют развивающуюся естественным путем этническую болезнь. В результате получается не просто болезнь, а очень тяжелая болезнь.

Глубинное противоречие, с точки зрения этногенеза, заключается в том, что капитализм уже появился и требует быстрого развития, а подходящих для этого строя людей – с буржуазным стереотипом поведения – у нас ещё недостаточно. Они преобладают в следующей фазе – инерции. Они не появятся у нас в нужном количестве и к началу XX века.

Столыпин в своей аграрной реформе делал ставку на русского буржуазного человека (кулака), но поскольку таковых оказалось немного, его реформа забуксовала. Можно сказать, что из-за недостатка буржуазности в России проваливаются все буржуазно-демократические революции начала XX века. И после Октября 1917г. опять приходится прибегать к привычным, внеэкономическим методам принуждения. (Подробнее о развитии русского буржуазного человека в отдельной главе.)

В середине XIX века в России появляются первые русские революционеры. Именно – русские, инородцы примкнут позже. Яркий пример национального революционера – Л. А. Тихомиров, в молодости – народник-идеалист, в зрелости – убежденный монархист... Гумилёв тему революционного движения в своих трудах почти не затрагивал, но если рассматривать революции в контексте гражданских войн, то очевидно, что в докапиталистическую эпоху катализатором этих потрясений был именно этнический фактор – т. е. раскол этноса, приводящий к ожесточенной внутренней борьбе (Маркс здесь ни при чем). Затем по мере развития капитализма и формирования мировой финансовой олигархии (в XVII – XX вв.) добавились еще два фактора: классовый и «фининтерновский» (спонсоры-заказчики революций). Эти «глобалистские» факторы революций серьезно потеснили этнический фактор, но не отменили его.

Если оценивать революционное движение не с привычных социально-экономических позиций, а с точки зрения этногенеза то мы обнаружим, что революционеры возникают на сцене истории тогда, когда этническая система выходит из состояния равновесия. Особенно это характерно для фазы надлома. Революционное движение есть инстинктивная реакция на обострение болезни этноса. Революционеры являются одновременно индикатором и катализатором этой болезни. Они – за радикальное лечение. (Это – национальные революционеры, антинациональные – за радикальное уничтожение.)

В условиях пореформенной России вопрос о выборе подходящей революционной идеологии решается очень быстро. На Западе давно изобретены и уже импортированы в Россию все необходимые идеологии: социализм, марксизм, анархизм, либерализм. Выбирают по вкусу.

По поводу заимствования чужих идей Гумилёв писал: «Идеологические воздействия иного этноса на неподготовленных неофитов действуют подобно вирусным инфекциям, наркотикам, массовому алкоголизму. То, что на родине рассматривается как обратимое и несущественное отклонение от нормы, губит целые этносы, не подготовленные к сопротивлению чужим, завлекательным, опьяняющим идеям». Здесь надо подчеркнуть – «завлекательным». Гумилёв это писал по поводу разлагающего воздействия идей гностицизма в античную эпоху, но, право, параллели напрашиваются сами собой. Особенно если говорить об идеологии либерализма, возросшей на идеях Просвещения (массовый интеллигентский психоз второй половины XIX в. – начала XX в., и «перестроечный» рецидив конца 80-х – начала 90-х гг. XX в.). Известный консерватор Катков писал о том пореформенном, «либеральном» времени: «Есть какая-то искусственно вносимая в наш организм немощь, есть какое-то постороннее зло, которое ко всему у нас прилепляется, парализуя силу и порождая явления болезненные. Есть, очевидно, роковое несогласие между нашей интеллигенцией и действительностью… Как только заговорит и начнет действовать наша интеллигенция, мы падаем».

Во второй половине XIX века в «образованном обществе» резко усиливается раскол между двумя лагерями: консерваторами-почвенниками и либералами-западниками (их большинство). Либералы набирают силу в период демократических реформ Александра II. Затем следует реакция консерваторов-монархистов, которые ненадолго берут верх при Александре III. После его смерти, при последнем императоре Николае II опять наступает очередь либералов. Параллельно с этим, с конца XIX века, набирает обороты третья сила – революционеры. Власть в лице Победоносцева, а позже Столыпина, пытается остановить нарастающий распад, приструнить либералов и подавить революционеров. (Победоносцев: «Россию надо подморозить, чтобы она не гнила». Столыпин: «Вам нужны великие потрясения. Нам нужна Великая Россия!») Но защитникам самодержавия не на кого опереться – правящий класс, почти растерявший золотой запас пассионариев-патриотов, стремительно дегенерирует.

Наиболее яркие признаки этого гниения верхов: отрыв от родной почвы, безбожие, и как следствие – аморализм, тотальная коррупция, безответственность и кумовство на всех властных этажах. Происходит олигархизация власти. Это главный результат политики «буржуазной модернизации» по Александру II. (Поэтому Александра II так любят современные либерал-реформаторы. Даже памятники ставят.)

Правящая элита окончательно превращается в паразита, причём, слабого паразита. Она уже не может обеспечить безопасность страны. Позорное поражение в русско-японской войне (1904-1905гг.) – яркое тому подтверждение. Любая власть проверяется на прочность именно во внешних войнах. «История старой России состояла…в том, что ее непрерывно били», – скажет позже товарищ Сталин, имея в виду поражения в Крымской и Японской войнах и неудачи в Германской войне.

Во время войны с Японией большинство либеральной публики желает поражения собственной стране. В 1905 году, после страшного разгрома русского флота при Цусиме, группа воинствующих либералов посылает японскому императору телеграмму, в которой поздравляет того с победой (!). Дальше, как говорится, ехать уже некуда.

Важно еще раз отметить, что к началу XX века в стране не только сформировалась мощная либеральная оппозиция власти, но и либерализовалась и европеизировалась сама власть – правящая дворянская элита. Начался этот процесс, как уже упоминалось, в XVIII веке и шел весь XIX век. По этому поводу известный «реакционер» николаевской эпохи (1825 – 1855 гг.) граф Уваров очень точно заметил: «Наши революционеры или реформаторы произойдут не из низшего класса, а в красных и голубых лентах». Имелось в виду высшее чиновничество.

И здесь надо особо подчеркнуть, что за двести лет европеизации дворянская элита была у нас изрядно разбавлена иностранцами. Уже при Александре I, либерале и германофиле, почти все лучшие должности в управлении были заняты немцами. Известен случай, когда герой 1812 года генерал Ермолов подал рапорт на имя Александра I: «Прошу Ваше Императорское Величество за перечисленные здесь подвиги произвести меня в немцы». А следующий император Николай I, бывший, по отзывам современников, «типом прусского офицера», говорил: «Русские дворяне служат России, а немецкие – мне». Его внук Александр III, который, являя собой исключение, был «настоящим русским царем», очень расстроился, когда в юном возрасте узнал, что русской крови в нем почти нет. (Однажды он просматривал список генералов. Читает: первый, второй, третий… – все немецкие фамилии, – наконец, десятый – генерал-майор Козлов. – «Ну, наконец-то!»)

Политическая история XIX в. показала, что если немецкое начальство хорошо для Германии, то для России оно хорошо не всегда. Например, известно, что матросы русского флота не любили многих офицеров немецкого происхождения не за какие-то излишние строгости, а за то, что «у них душа черствая». Описан случай, когда один такой офицер приказал выбросить за борт собаку, любимицу всего экипажа, потому, что «собака на палубе – это непорядок»…

В какой-то степени это была плата за империю. Ведь немцев с XVII века нанимали на службу в первую очередь, как хороших военных специалистов. Без них в эпоху завоеваний и укрепления империи обойтись было нельзя. Так же как нельзя было обойтись без иностранных ученых, инженеров, техников, врачей и других необходимых стране профессионалов. Со временем бывшие учителя прочно вошли в состав русской правящей элиты. Ну, а далее все пошло по законам этногенеза, точнее – вопреки этим законам. Многие крупные русские сановники за эти двести лет породнились с выходцами из Европы – Витте, Плеве, Штюрмерами, Фредериксами, Бунге, Бенкендорфами и многими другими. С присоединением к империи новых территорий – в том числе исторической Польши и Прибалтики, которые были инородными элементами, так как входили в европейский суперэтнос – всю многочисленную местную знать, даже совсем мелкую, приравняли к российскому дворянству.

К началу XX века около половины (!) дворянских родов были нерусскими. Кроме немцев и других западноевропейцев, было много поляков и кавказцев, то есть представителей тех народов, которые в российский суперэтнос не входили. (В отличие от тюрко-татарской знати.) Многие из них были отличными служаками, особенно немцы, но своими они так и не стали. А для того, чтобы этническая система работала без сбоев, особенно в экстремальной ситуации, нужны свои. Потому известная фраза Николая I, сказанная им на балу маркизу де Кюстину по поводу своих приближенных – поляка, немца, финна, крещеного еврея и пр.: «А вот все вместе они и есть русские!» – она конечно, красива, но с точки зрения этнологии – это перебор.

Гумилёв тему «онемечивания» русского дворянства в своих книгах прямо не затрагивает (только вскользь, в последних лекциях), однако приводит такой пример. Когда русская армия в 1812 году отступала, на смену отличному военному специалисту Барклаю де Толли, делавшему все правильно, потребовался Кутузов, который был своим для русских солдат. Солдаты встретили нового главнокомандующего криками «Ура!». Многие упали на колени: «Батюшка! Отец родной! Веди нас!». Настроение в армии сразу же изменилось.

Это все к тем же вопросам о комплиментарности, этническом поле, и пассионарной индукции (заразительности пассионарности в присутствии «своего» пассионария).

В конце XVIII – начале XIX вв. после всех разделов Польши в состав империи вливается многочисленное еврейское население – это жители Белоруссии, Правобережной Украины и исторической Польши. (Отдельные евреи начинают проникать в Россию еще в XVII в. при первых Романовых. При Петре I некоторые из них делают успешную карьеру и входят в круг аристократии: Шафиров, Дивьер и др.) Это массовое вхождение представителей «мирового суперэтноса» в состав России создает дополнительную напряженность в этнической системе, поскольку евреи сохраняют свою замкнутость и активно сопротивляются всяким попыткам властей включить их в общее дело. Приобщаться к русской жизни, в отличие от тех же немцев, они категорически не желают; особенно не желают заниматься земледелием и служить в армии…

Таким образом, если посмотреть на проблему с точки зрения этнологии, то мы обнаруживаем, что к концу XIX века с Россией произошло приблизительно то же, что и с Турцией в конце XVIII века. Наступило переусложнение системы из-за большого прилива иностранцев из чужих суперэтносов,как на уровне правящей элиты, так и на уровне всего российского суперэтноса. Была пройдена грань, после чего конструктивное многообразие – «цветущая сложность», при наличии стабилизирующего русского стержня – стало превращаться в деструктивное несообразие… В этакий маленький русский Вавилон в высших и средних классах общества.

Это – третья, важнейшая особенность русского надлома.

На верхних этажах российского общества сложилась такая же этническая химера(может быть, в меньшей степени из-за отсутствия гаремов), как в Османской империи, поскольку вошедшие в состав правящего класса и интеллигенции представители других (некомплиментарных) суперэтносов своими так и не стали, и влиться в имеющуюся этническую систему никак не могли. Даже если и хотели…

Да и сама царствующая династия, к этому времени перемешавшаяся со«всей Европой», только по фамилии осталась русской. Многочисленные Романовы через двести лет после Петра I – уже сплошь «немцы», и почти все – западники. Весьма показательно, что во время февральской революции 1917г. загнанного в угол Николая II поддержали только двое (!) из пятнадцати великих князей. Яркий пример отступничества – великие князья Николай Михайлович (масон), Николай Николаевич (связан с масонами) и Кирилл Владимирович которые оказались не просто либералами, а убежденными противниками исторической России…

Получилось, что в критический для династии момент они выступили против самих себя! (Хотя участвуя в заговоре против царя, они наивно полагали остаться при власти.) С точки зрения формальной логики – это абсурд, с точки зрения этногенеза – закономерность. Эти «европейские люди» с протестантскими корнями просто ощущали себя чужими в «этой» стране и среди «этого» народа. Ментально чужими...

Этническая история учит, что патриотизм в своей глубиннойоснове не воспитывается, это – врожденное, бессознательное чувство, доставшееся от предков, которые многие века жили на этой, именно на этой, а не на какой-то другой, земле!

К вышесказанному следует добавить, что к началу XX в. представители Дома Романовых, в большинстве своем превратились в типичных мещан. Пассионариев среди них уже не осталось. (А вот лихоимцы, оккультисты и гомосексуалисты среди великих князей имелись.) Разумеется, были и исключения из этого правила, например, великая княгиня Елизавета Федоровна, но это были именно исключения. Весьма показательно, что из пяти российских императоров XIX века двое – Александр I и Александр II – тяго






Дата добавления: 2020-05-20; просмотров: 100; ЗАКАЗАТЬ НАПИСАНИЕ РАБОТЫ


Поиск по сайту:

Воспользовавшись поиском можно найти нужную информацию на сайте.

Поделитесь с друзьями:

Считаете данную информацию полезной, тогда расскажите друзьям в соц. сетях.
Poznayka.org - Познайка.Орг - 2016-2021 год. Материал предоставляется для ознакомительных и учебных целей.
Генерация страницы за: 0.03 сек.